В шаге от бездны

Лухана трясло.

Никогда, еще никогда он не задумывался о том, как сильно ненавидит запах кофе.
Он был везде. Повсюду.

Он был теперь в каждом уголке дома, этот противный запах молотого кофе. 

Лухан не сомневался в том, что запах этот исходил от Сехуна. Ведь, хозяйка Со никогда не пила кофе в силу сильной гипертонии, а он сам больше предпочитал крепкий зеленый чай.

Это пугало. Почему?
Почему этот запах теперь везде?

Лухан в два прыжка оказался у окна и распахнул его так широко, как только можно было. В комнату ворвался прохладный ветер, сметая со стола незаконченные рисунки. 

Несколько минут парень стоял на сквозняке, подставившись под пронизывающие струи воздуха.

Он был необходим ему.
Этот воздух.
Этот свежий воздух.

В футболке было холодно. Но Лухан пытался не обращать на это внимание. 
Просто потому, что ему нужно было вконец проснуться. Очнуться от этого странного сна.

Кофейный аромат чуть ослабел, но не выветрился. 
Лухан на секунду представил, что Сехун зашел к нему в комнату, и парня передернуло от сводящего с ума запаха, которым пропиталась вся его одежда. 
А ведь этот мальчишка всего лишь схватил Лухана за запястье.

Парень запустил тонкие пальцы в мокрые каштановые волосы и тяжело вздохнул.

А потом...
Повернулся спиной к раскрытому окну, сполз на пол и разрыдался, комкая в кулаках светлую ткань футболки, то и дело сжимая её в области сердца.

Крупные, тяжелые слезы скатывались по щекам, шее, пачкая солоноватыми дорожками скулы и ключицы.
А Лухан и не пытался их стереть.
Он просто захлебывался рыданиями, тонул в этой чертовой бездне, где , помимо навязчивого запаха серы правил еще и ненавистный кофе.

Парень вспомнил тот год, тот день и тот час, когда вот так же перед ним стоял Исин. Только тот был старше, и не такой, как этот О Сехун.

И эти слова...
Лухан еле сдерживался от того, чтобы не закричать.
Исин точно так же тогда спросил, почему же он не может остаться. 

Это слишком.
Слишком жестоко со стороны судьбы так поступать. 
Он, Лухан, ведь еще не опомнился.

Зачем она опять подбрасывает те клочки воспоминаний, что мы так упорно выкидываем из нашей жизни?

Лухан притянул колени к груди, как маленький ребёнок пытаясь скукожиться, сжаться, защититься от мира, от жизни, от Сехуна, Исина и той невыносимо сильной боли.

Сердце рвалось из груди, искало выхода, колотясь в ребра, но не находило. Хань так и не мог понять, что так выбивило его из колеи. Недоумевающий, отчаявшийся, потеряный, он прижимался к холодной стене и дрожал от холода. И от страха тоже.
Его мучало предчувствие чего-то странного, необъяснимого.

Тонкие пальцы судорожно сжимали ткань футболки, дрожали и тряслись, как и сам Лухан. 
В сознании он оставался только благодаря ветру и, как ни странно, этому ненавистному уже кофейному аромату.

Пару раз парень неслышно всхлипнул, слезы шли на убыль, но сердце еще далеко было до спокойного стука.

Не задумываясь, без осознания действий, Лухан валится на бок, встречаясь бледной щекой с простуженным полом. Мокрые волосы вмиг станоятся противно холодными, а по коже бегут мурашки. Но Лухан и не думает подниматься.
Вместо этого, он так и остается лежать, судорожно прижимая колени к животу, обхватив их руками, как в позе эмбриона. 
Лежит и смотрит в одну точку, не мигая совсем. 
Там, по другую сторону от его заплаканых, потемневших глаз видятся сухие тростниковые тапочки, которыми Со всегда снабжает своих постояльцев. И, почему-то становится еще больнее.
Ведь, когда-то у Исина были такие же.
Чжан все время хмурился, не хотел носить и доставал свои, домашние, огромные и мягко-пушистые.
Они походили на огромные мохнатые медвежьи лапы, хотя и белого цвета.
Плед у Исина был тоже мягкий. Большой, пушистый и белый. И кудрявый.
Лу всегда над ним смеялся, говорил, что когда Исин закутывается в него, то становится похожим на огромную овцу-переростка, которая сбросила свою шкуру и встала на задние лапы.

Исин. 
Все мысли были о нем.
Исин. Исин. Исин.
Лухан на секунды закрывал глаза и там снова, черт возьми, Исин.
Он помнил его смеющиеся глаза, пальцы. Длинные пальцы, перебирающие темные гитарные струны. Хань помнил ямочки на щеках Исина, маленькие и такие детские, нежные, забавные. Живые.
Помнил голос, сильный и бархатистый. И тоже живой.
Весь Исин был живой. Он словно бы излучал эту жизнь, энергию .
Исин был его вселенной, её центром. 
И теперь он мёртв. 
А Лу никак, все никак не свыкнуться. С мыслью, что его больше нет. 
Что больше никто не постучится в дверь, держа под мышкой стопку видеокассет с боевиками. Никто не предложит сгонять на маяк, чтобы полюбоваться закатом.
Никто больше не позволит украдкой рассматривать любимые черты, чертыхаться от того, что мучительно покраснел.

Ничего этого уже не будет.
Вдруг, сейчас, спустя два года Лухан понял это. И захотелось...
Вдруг мучительно захотелось умереть. Настолько сильно, что только упадок сил мешал парню осуществить задуманное. 
Глаза, выплаканные до дна, пустые, чёрные все еще смотрели в одну точку, на эти дурацкие тростниковые тапочки хозяйки Со, а руки уже отпустили колени и царапали ногтями, пальцами пол, пытаясь как-то пододвинуть Лу к двери.

В комнате стоял ледник, несмотря на то, что на улице было тепло. Ветер был морской, сухой и холодный. Он за считанные минуты захватил комнату в свой плен. И сердце Лухана тоже. Там было пусто и гулял сквозняк.

Снова и снова прокручивая события двухлетней давности, Лухан все сильнее укреплялся в мысли, что ему стоит покинуть этот мир.
Никогда его еще не посещали такие мысли, и он совершенно не знал, как с ними бороться. Наверное, поэтому так быстро и сдал, позволил навязчивому желанию прокнитуть за подкорку мозга.

Лухан совсем поздно понял, что Исина больше нет. От этого наверное и возникала большая опасность того, что он оступится, поступит так же, как и Чжан. И сейчас, здесь, не было ни матери, ни Ким Чондэ, который единственный знал, что с ним происходило.
Здесь не было его дурацких, но всегда смешных шуточек. Квадратной, кошачьей улыбки и черных блестящих глаз, в которых не было ни капли той жалости, которая так раздражала Ханя.
Не было этих его замашек психопата, подражания динозаврикам из детских мультиков и яркого, заразительного смеха. Он, Чен, никогда не бросал Лухана, несмотря на то, что у него самого были нелучшие времена.
Хань знал, что у Чондэ проблемы в семье, в особенности со старшим братом. Что из-за учебы и подработки вокалистом сомнительной группы в каком-то ночном баре он не мог найти и минуты свободной, чтобы позвонить родителям домой. Чондэ ужасно переживал по этому поводу, но никогда не снимал при Лухане улыбки. 
"Так будет лучше", - думал Хань. 

Так будет лучше. 
Больше никто не будет грузить Чондэ своими проблемами, тот сможет наконец перебраться к родителям и перестанет подрабатывать в баре, чтобы платить за квартиру.
Хотя, Лухан был не против той работы. У Чена был очень хороший голос. Даже, не хороший, а просто божественный. Он мог петь спокойно, тихо, но в тоже время надрывно и пронзительно. Чондэ брал такие ноты, какие Лухану и не снились, хотя Хань был тоже достаточно одаренным и имел неплохой голос. Всегда, что бы за партию Чену не давали, он всегда справлялся. И, непременно, исполнял её по-своему. Даже очень низкие ноты.
У него был необыкновенный голос и огромный потенциал, но Чондэ остался в городе, с Луханом, и продолжал подрабатывать, хотя вполне мог стать трейни в одной из известных компаний, а там может и дебютировать. 
Остался, ради Ханя...

Так будет лучше. Лухан уже решительно, собравшись с силами, встал с пола, все еще пошатываясь.
Так будет лучше.
Эти слова, как мантра, звучали у него в ушах голосом Исина.

Лухан не был в бреду, или помешательстве. Наоборот, как никогда он был спокоен, трезво соображал.

Балкон, как помнил Лухан, находился над самым обрывом. Несмотря на небольшую высоту, дом все же имел то место, откуда вниз лучше не смотреть. Потому что балкон, тот самый, что находился через стенку, представлял удобнейшее место локализации перед прыжком в бездну. 
Со двора туда хода не было.
Именно поэтому, Лухан решил перебороть свою неприязнь к Сехуну и его наипротивнейшему запаху кофе.

Дверь в коридор была незаперта. Хань быстро проскочил в чужую комнату. 
Под изумленным взглядом Сехуна, совсем не ожидающего его увидеть здесь, Лухан в два прыжка оказался у дверей на балкон, распахнул их и шагнул вперед.

Перила были крепкими. Вцепившись в них пальцами, Лухан спрыгнул вниз. До обрыва было несколько метров.

Не обращая внимания на что-то тараторящего паренька сзади, Хань медленно подошел к краю.

Странно, бездна всегда была рядом. Она всегда была здесь, у комнаты Исина. И Лухан не понимал, почему парню пришлось идти к тому обрыву, ведь здесь падать быстрее.

Путаясь в отстранненых мыслях, Лухан совсем не услышал звук прыжка. Море бесновалось под серым небом, словно читая порыв парня. Оно с предвкушением готовилось принять его, разверзая под Луханом бездну.

Один шаг и можно успокоиться. Но Хань совсем не спокоен.
Сердце колотиться, но он все равно делает шаг вперед.

И чувствует, как его талию обхватывают чьи-то сильные руки.

- Не смей! Слышишь?! Не смей! - Яростно шепчет Сехун, все сильнее прижимая растерянного старшего к себе. Он медленно двигается обратно, к дому, волоком таща за собой Лухана.

А тот совсем... Совсем не понимает, что произошло...
Еще секунды назад он стоял над обрывом, готовясь погрузиться в неистовые волны, или разбиться о камни. А теперь его обнимает Сехун, и, кажется, плачет.

Лухан непонимающе смотрит на дом, потом на балкон и, наконец, на О, который разворачивает парня к себе. 
- Не делай так больше... - Сехун порывается сказать, но Хань медленно качает головой и просто смотрит парню в глаза. 
Они темно-коричневые, почти черные. И, кажется, тоже на мокром месте. Почему?
Сехун испуган?

Лухан не понимает, почему. Но все равно не спешит выбираться из его объятий. В них тепло. Совершенно не чувствуется ветра и ледяного холода.
Не осознавая, Хань прижимается все ближе. 
И плевать, что подумает Сехун. Ему спокойно. Впервые за два года спокойно. Вот так, после несостоявшегося суицида. В объятиях совершенно незнакомого человека. Спокойно.
И все это из-за какого-то мальчишки, О Сехуна, пахнущего ненавистным Лухану черным молотым кофе...

И тут, небо словно вспоминило, как долго и тщательно копило серые тучи, за которыми уже давно не видно солнца. Оно разрывается, пуская на землю дождь.
Он холодный и мокрый, этот дождь.
А Лухану все равно, его прижимает к себе Сехун.
Сейчас он может позволить себе эту слабость.
Сил совсем не осталось.
Плевать. 
Сегодня не получилось, выйдет в следующий раз.
А пока можно задыхаться.
Задыхаться от запаха кофе, мокрой футболки Сехуна и необычно громкого перестука капель по крыше дома...